Previous Entry Share Next Entry
Родословная
nikmihsol

                            Родословная

 

            До 1947 года эти две семьи не подозревали о существовании друг  друга. У них были разные семейные уклады, разный жизненный опыт, разные, северный и южнорусский способы выживания – однако жили они в одном могучем государстве, проникнутом несбыточными идеями всемирной справедливости. Такое государство,  могло послать человека жить туда, где все было противно его умонастроению – и человек ехал. И работал, и жил там «куда пошлют».

Кроме того, семьи встретились в дороге, в поезде после великой Победы, когда  эшелоны с демобилизованными, теми, кто уцелел в страшной войне, шли с запада на восток. Тогда  вся страна напоминала громадный воинский лагерь, где ни у кого не было ничего постоянного, а все только временное и где мало было людей, не потерявших в войну близких и родных.

            О северной семье, Соловьевых, известно меньше. И деревни, в которой они жили до февральской революции, уже нет, и даже название ее сохранилось лишь в документах – деревня Хмельники Грязовецкого уезда Вологодской области. Земли там – сплошная глина, и прожить под Грязовцом можно было только имея надежный промысел. Таким ремеслом деревня владела. Жили в Хмельниках лесом, а именно углежогством. Древесный уголь в те времена требовался в большом количестве. Употреблялся  он в кузницах, а также для розжига самоваров.  Приготовлялся же так: заранее нарубленные березовые дрова укладывали в большую яму, поджигали, а затем заваливали дерном, оставив лишь небольшую продушину. Дрова без доступа воздуха медленно тлели, превращаясь в сухой и ломкий уголь. Через некоторое время яму раскрывали, уголь ссыпали в мешки и отправляли на телегах в Вологду. Работа это была очень тяжелая, но деньги приносила, и Хмельники считалась деревней зажиточной. В каждом дворе были и коровы и лошади.

            Однако именно это обстоятельство и сыграло роковую роль в жизни деревни в тридцатые годы. Мой дед погиб на германской войне, отец, Михаил Иванович Соловьев, родился в 1914. Дальнейшее не совсем ясно, но по смутным обрывкам  разговоров, можно понять, что деревенский достаток кому-то мешал, где-то было принято решение о раскулачивании, и в тот список попала и семья Соловьевых. Каким-то образом это стало известно. В отличие от большинства подобных семей, в нашей безоговорочно поверили угрозе, и, не дожидаясь конца, вся семья в одночасье все распродав, деревню покинула навсегда, разъехавшись кто куда.

            Отец уехал в Вологду и, как по-прежнему крестьянский, социально близкий, элемент, поступил в кооперативный техникум. Опять-таки из случайных сведений, знаю, что отец и в деревне был одним из первых грамотеев. Как отец жил в Вологде, как учился, что делал – неизвестно ничегошеньки. В «Учетной карточке члена КПСС» написано, что в 1932-1935 году Михаил Иванович Соловьев работал бухгалтером совхоза «Минкино» все в том же Грязовецком районе. Кстати, о родителях его в карточке написано так: «Родители умерли, отец – крестьянин, мать – колхозница».

            А дальше – вообще непонятно…  Каким-то вихрем отца унесло в Мурманскую область к Белому морю, где он служил бухгалтером в рыболовецкой артели и по неподтвержденным данным сидел в тюрьме. Как бы там ни было, в 1940 году его взяли в Красную армию и отправили на финскую войну. С тех пор Михаил Иванович служил почти до конца своих дней в армии. Службу он начал красноармейцем – так значится в послужном списке в Ленинградском военном округе, войну закончил под Кенигсбергом в звании старшего лейтенанта, командира батареи артиллерийского полка, а вообще дослужился до подполковника.

            Где он встретился с моей матерью, Тамарой Юрьевной Антюхиной, мне не рассказывали, знаю только, что мать вместе с моей бабкой Дарьей возвращались из эвакуации, и произошло это в дороге, в эшелоне. Была, наверное, свадьба, была какая-то жизнь,  мать отправилась вместе с отцом в Житомир на Украину, где и родился первый сын Евгений, мой старший брат, а бабка Дарья уехала к себе в большое южнорусское село Рамонь Воронежской области. Я хорошо помню это село-райцентр, каким оно было в 60-70 годы, так как каждый год все лето проводил там у бабки. Село знаменито огромным сахарным заводом, имением-дворцом князей Ольденбургских и воронежским лесным заповедником. Бабка Дарья ни разу в жизни нигде не работала, но трудилась постоянно. Жила она, кстати, как и северные ее новые родственники, тоже лесом. Собирала травы, грибы, ягоды. Сушила солила, мариновала, варила варенье, продавала на рынке, подрабатывала шитьем. Мы с ней ездили в городок Черные Грязи, где проходила громадная ярмарка, продавать то, что присылали из города мои родители. В основном это было военные обноски моего отца – кители, галифе, сапоги. Тогда все это пользовалось большим спросом. Картины этой ярмарки – цыгане с лошадьми на пыльном круге, слепые баянисты, глухонемые с черно-белыми порнографическими картинками, какие-то матросы в клешах… - стоят до сих пор у меня под глазами. Ездили мы туда с ночевкой у знакомой тетки, пускавшей торговцев на постой. На базар надо было вставать в четыре утра, а чтобы «отбить» проезд и ночлег играли в русское лото, где я почему-то неизменно выигрывал. Суммы были около тогдашнего рубля.

            Бабка Дарья была человеком необычным.  Из семьи в четырнадцать человек детей она была отправлена  учиться на белошвейку в Воронеж, активно участвовала в революционных митингах и всяких там демонстрациях. Во время разрухи вернулась в Рамонь. По дороге поезд, в котором она ехала, был остановлен бандой атамана Маруси, и бабка Дарья была уведена бандитами с собой. Около месяца она ездила  с бандой – в какой роли можно только догадываться. Однако это время она вспоминала с удовольствием.

            В 1924 году у нее родилась моя мать. Кто был отцом, моим, то есть, дедом – не знает теперь уже никто. Однако, я как то слышал, что родом он был поляк, а служил уездным комиссаром по продовольствию, что дает основательные поводы к разного рода домыслам. Исчез он еще до рождения моей матери. В общем, мать росла без отца.

В войну под Рамонью были сильные бои, хотя в само село немцы не вошли. В селе есть мост через реку Воронеж, и все пространство около моста было изрыто странными буграми и ямами. Я лишь через несколько лет догадался, что это воронки. Немцы сильно этот мост бомбили.

            Вот про войну бабка рассказывала много. Описывала окруженцев, отступающие войска, бомбежки. Рассказывала, как мать дежурила на постах ВНОС, сообщая о пролетающих немецких самолетах. Потом население было эвакуировано.

            В мое время в Рамони жило не менее десятка бабкиных братьев и сестер. Марфа, Иван, Егор, Степанида – это те, кого я помню. К бабке Дарье они относились по-разному, все-таки мать одиночка. Тогда это не очень приветствовалось. Бабка никогда нигде не работала и пенсии не получала никакой. Зарабатывала сама, в том числе и на маленький о двух комнатах кирпичный домик, в половину которого она пускала квартирантов. Замужество моей матери считалось в селе весьма удачным – выйти за военного было счастьем.

            Однако семья военного в те времена все время жила на колесах. Мой старший брат родился в Житомире, я – в Москве, где семья недолгое время жила в каком-то офицерском общежитии. Зато я попал на время смерти Сталина, и, наверное, самый молодой участник его похорон. Мать очень любила подобные зрелища, а оставить меня было не с кем. Брата оставили дома, меня завернули и с отцом отправились. Жили на Бауманской, сколько смогли – доехали, дальше пошли пешком. Мать все это мне рассказывала. Где-то в переулках их зажало в толпе. Слава Богу, у отца хватило ума пробиться к выходу. Иначе бы нас затоптали бы точно. Вылезти из шевелящейся массы казалось почти невозможным делом, а переулки были перегорожены грузовиками и солдатами. Отец был в форме, это и спасло. Солдаты оцепления вытащили мать, передали меня из рук в руки, а отец сам прополз под грузовиком.

            Потом семья переехала в военный городок под Сергиев Посад, тогда – Загорск, а потом в Болшево.

            Все остальное более-менее известно. 

           


?

Log in