Previous Entry Share
Топичная новогодняя история не без мистики и поповщины
nikmihsol

Топичная новогодняя история не без мистики и поповщины

 

                Некогда был я очень  молод, чрезвычайно глуп и самонадеян. Где-то в самые густопсовые брежневские времена, еще до службы в армии, любил я во всякое свободное время – каникулы, симулянтские бюллетени, прогулы в понедельник-вторник – уезжать в старые русские города. В одиночку, с минимум денег в кармане, не имея там, куда еду, ни одного знакомого.  Ни мной, ни моим друзьям и близким это не казалось ни дикими поступками, ни авантюрами, ни причудами молодого человека.

                Новгород, Псков, Великий Устюг, Кострома, Судиславль, Пошехонье, Кириллов, Горицы  – куда я только по молодости не забирался, где только не ночевал. На Соловках даже прожил два летних месяца, собирая и сдавая за деньги, уже сушеную,  морскую траву ламинарию. На автобусах, попутках, моторных лодках, несколько раз даже на санях я доезжал и доходил пешком в те места, которые сейчас стали туристскими центрами, а тогда были обычным захолустьем. И ни разу у меня не было неприятностей ни с милицией, ни с гопниками, ни с пьяными лесорубами, у которых в общежитии я ночевал две ночи. Да и впоследствии я путешествовал очень много на байдарке, на резиновой лодке, ходил в одиночные пешие походы. Еще лет через пять мне за путешествия стали платить деньги: ездил в командировки за очерками от разных журналов (Сибирь, Дальний Восток, Приполярный Урал), а затем и от газеты, в которой начал работать. (Приднестровье, Чечня, Прибалтика).

Но следует вернуться к началу.

                Однажды мы с братом, мне семнадцать было, ему двадцать один, прошли на байдарке-двойке Кен-озеро, нынче национальный парк, речку Кену и реку Онегу, почти до самого моря. А начинали в Каргополе, остановившись на несколько дней в двухэтажной деревянной гостинице и выезжая оттуда на попутках в окрестные, тогда еще полуживые деревни, фотографируя часовенки, которые стояли в каждой деревне, да и вдали от них, в лесу или на перекрестках. А до одной часовни добраться не смогли. Ее построили на песчаном островке посреди обширного болота. По преданию поставил ее некий святой старец, ушедший в затвор еще в начале 19 века. Попробовали раз, другой, еле вылезли из болота и отступились. Там были, конечно, тропы, но мы-то их не знали и знать не могли. Так и отплыли , не побывав в той заветной часовне. В следующий раз в Каргополье я оказался уже через четыре года, приехав в гости к парню, с которым отслужил полтора стройбатовских  года под городом Орском. И вспомнил про ту часовню.

                На дворе стоял бесснежный, но морозный ноябрь, на льду Лаче-озера уже чернели скучные фигурки рыбаки. Значит, замерзло и болото, сообразил я, и на следующий день мы с другом тряслись на железном дне   лесхозовской шишиги по направлению к тому же болоту. Приехали, с наслаждением походили, привыкая, по твердой земле.

                Вырубили себе по двухметровому шесту и отправились.   Шесты  понадобились сразу же. Болото замерзло  не полностью, но по кочкам, по местам, где не росла трава, а вода покрылась льдом, мы кое-как пропрыгали метров пятьсот самых опасных, дальше пошло лучше. Песчаный вытянутый в длину островок был невелик, и часовню мы нашли быстро. Мы тут же заметили, что много лет сюда никто не приходил ни за какой надобностью. Маковка часовни покосилась и готова была рухнуть, в крыше зияли провалы, дверь в часовню вросла в землю и не открывалась. Голубец над могилой святого старца уже упал. Мой приятель  что-то оробел и отошел в лесок будто бы за клюквой..

                Ну а я, раскачав дверь, все-таки внутрь часовни пролез. Внутри все оказалось еще хуже, чем это выглядело снаружи. Обвалившийся иконостас, начисто сгнивший пол. В общем, «мерзость запустения». Не раз и не два видел я подобное, и уже как-то попривык к таким церковным  забытым местам. Но здесь было и еще кое-что. Справа от входа на нескольких уцелевших досках пола ровно стоял обычный деревенский стул с прямой спинкой, а на стуле была прислонена к спинке средних размеров совершенно черная икона. И едва я ее увидел и сделал шаг к ней, как сквозь дырявую крышу ударил яркий солнечный луч и упал прямо на икону. Тогда стало заметно, через слой древесной пыли и почерневшей олифы, что это какой-то богородичный сюжет.

                Икону я увез в Москву. Ее надо было спасать – местами отсырел и отстал от левкаса красочный слой, сама толстая доска тоже казалось готова рассыпаться. Еще одну зиму икона в разрушенной часовне не пережила бы. Всю зиму я ее лечил.  А потом повесил на стену. Теперь она стала семейной реликвией, образ Корсунской Божьей Матери.

                И я убежден, что случайностей в этой истории нет. И неудачный поход через болото, и удачный, и луч света, и мои действия – все это было кем-то  предопределено.


?

Log in