Топичная новогодняя история не без мистики и поповщины
nikmihsol

Топичная новогодняя история не без мистики и поповщины

 

                Некогда был я очень  молод, чрезвычайно глуп и самонадеян. Где-то в самые густопсовые брежневские времена, еще до службы в армии, любил я во всякое свободное время – каникулы, симулянтские бюллетени, прогулы в понедельник-вторник – уезжать в старые русские города. В одиночку, с минимум денег в кармане, не имея там, куда еду, ни одного знакомого.  Ни мной, ни моим друзьям и близким это не казалось ни дикими поступками, ни авантюрами, ни причудами молодого человека.

                Новгород, Псков, Великий Устюг, Кострома, Судиславль, Пошехонье, Кириллов, Горицы  – куда я только по молодости не забирался, где только не ночевал. На Соловках даже прожил два летних месяца, собирая и сдавая за деньги, уже сушеную,  морскую траву ламинарию. На автобусах, попутках, моторных лодках, несколько раз даже на санях я доезжал и доходил пешком в те места, которые сейчас стали туристскими центрами, а тогда были обычным захолустьем. И ни разу у меня не было неприятностей ни с милицией, ни с гопниками, ни с пьяными лесорубами, у которых в общежитии я ночевал две ночи. Да и впоследствии я путешествовал очень много на байдарке, на резиновой лодке, ходил в одиночные пешие походы. Еще лет через пять мне за путешествия стали платить деньги: ездил в командировки за очерками от разных журналов (Сибирь, Дальний Восток, Приполярный Урал), а затем и от газеты, в которой начал работать. (Приднестровье, Чечня, Прибалтика).

Но следует вернуться к началу.

                Однажды мы с братом, мне семнадцать было, ему двадцать один, прошли на байдарке-двойке Кен-озеро, нынче национальный парк, речку Кену и реку Онегу, почти до самого моря. А начинали в Каргополе, остановившись на несколько дней в двухэтажной деревянной гостинице и выезжая оттуда на попутках в окрестные, тогда еще полуживые деревни, фотографируя часовенки, которые стояли в каждой деревне, да и вдали от них, в лесу или на перекрестках. А до одной часовни добраться не смогли. Ее построили на песчаном островке посреди обширного болота. По преданию поставил ее некий святой старец, ушедший в затвор еще в начале 19 века. Попробовали раз, другой, еле вылезли из болота и отступились. Там были, конечно, тропы, но мы-то их не знали и знать не могли. Так и отплыли , не побывав в той заветной часовне. В следующий раз в Каргополье я оказался уже через четыре года, приехав в гости к парню, с которым отслужил полтора стройбатовских  года под городом Орском. И вспомнил про ту часовню.

                На дворе стоял бесснежный, но морозный ноябрь, на льду Лаче-озера уже чернели скучные фигурки рыбаки. Значит, замерзло и болото, сообразил я, и на следующий день мы с другом тряслись на железном дне   лесхозовской шишиги по направлению к тому же болоту. Приехали, с наслаждением походили, привыкая, по твердой земле.

                Вырубили себе по двухметровому шесту и отправились.   Шесты  понадобились сразу же. Болото замерзло  не полностью, но по кочкам, по местам, где не росла трава, а вода покрылась льдом, мы кое-как пропрыгали метров пятьсот самых опасных, дальше пошло лучше. Песчаный вытянутый в длину островок был невелик, и часовню мы нашли быстро. Мы тут же заметили, что много лет сюда никто не приходил ни за какой надобностью. Маковка часовни покосилась и готова была рухнуть, в крыше зияли провалы, дверь в часовню вросла в землю и не открывалась. Голубец над могилой святого старца уже упал. Мой приятель  что-то оробел и отошел в лесок будто бы за клюквой..

                Ну а я, раскачав дверь, все-таки внутрь часовни пролез. Внутри все оказалось еще хуже, чем это выглядело снаружи. Обвалившийся иконостас, начисто сгнивший пол. В общем, «мерзость запустения». Не раз и не два видел я подобное, и уже как-то попривык к таким церковным  забытым местам. Но здесь было и еще кое-что. Справа от входа на нескольких уцелевших досках пола ровно стоял обычный деревенский стул с прямой спинкой, а на стуле была прислонена к спинке средних размеров совершенно черная икона. И едва я ее увидел и сделал шаг к ней, как сквозь дырявую крышу ударил яркий солнечный луч и упал прямо на икону. Тогда стало заметно, через слой древесной пыли и почерневшей олифы, что это какой-то богородичный сюжет.

                Икону я увез в Москву. Ее надо было спасать – местами отсырел и отстал от левкаса красочный слой, сама толстая доска тоже казалось готова рассыпаться. Еще одну зиму икона в разрушенной часовне не пережила бы. Всю зиму я ее лечил.  А потом повесил на стену. Теперь она стала семейной реликвией, образ Корсунской Божьей Матери.

                И я убежден, что случайностей в этой истории нет. И неудачный поход через болото, и удачный, и луч света, и мои действия – все это было кем-то  предопределено.


Родословная
nikmihsol

                            Родословная

 

            До 1947 года эти две семьи не подозревали о существовании друг  друга. У них были разные семейные уклады, разный жизненный опыт, разные, северный и южнорусский способы выживания – однако жили они в одном могучем государстве, проникнутом несбыточными идеями всемирной справедливости. Такое государство,  могло послать человека жить туда, где все было противно его умонастроению – и человек ехал. И работал, и жил там «куда пошлют».

Кроме того, семьи встретились в дороге, в поезде после великой Победы, когда  эшелоны с демобилизованными, теми, кто уцелел в страшной войне, шли с запада на восток. Тогда  вся страна напоминала громадный воинский лагерь, где ни у кого не было ничего постоянного, а все только временное и где мало было людей, не потерявших в войну близких и родных.

            О северной семье, Соловьевых, известно меньше. И деревни, в которой они жили до февральской революции, уже нет, и даже название ее сохранилось лишь в документах – деревня Хмельники Грязовецкого уезда Вологодской области. Земли там – сплошная глина, и прожить под Грязовцом можно было только имея надежный промысел. Таким ремеслом деревня владела. Жили в Хмельниках лесом, а именно углежогством. Древесный уголь в те времена требовался в большом количестве. Употреблялся  он в кузницах, а также для розжига самоваров.  Приготовлялся же так: заранее нарубленные березовые дрова укладывали в большую яму, поджигали, а затем заваливали дерном, оставив лишь небольшую продушину. Дрова без доступа воздуха медленно тлели, превращаясь в сухой и ломкий уголь. Через некоторое время яму раскрывали, уголь ссыпали в мешки и отправляли на телегах в Вологду. Работа это была очень тяжелая, но деньги приносила, и Хмельники считалась деревней зажиточной. В каждом дворе были и коровы и лошади.

            Однако именно это обстоятельство и сыграло роковую роль в жизни деревни в тридцатые годы. Мой дед погиб на германской войне, отец, Михаил Иванович Соловьев, родился в 1914. Дальнейшее не совсем ясно, но по смутным обрывкам  разговоров, можно понять, что деревенский достаток кому-то мешал, где-то было принято решение о раскулачивании, и в тот список попала и семья Соловьевых. Каким-то образом это стало известно. В отличие от большинства подобных семей, в нашей безоговорочно поверили угрозе, и, не дожидаясь конца, вся семья в одночасье все распродав, деревню покинула навсегда, разъехавшись кто куда.

            Отец уехал в Вологду и, как по-прежнему крестьянский, социально близкий, элемент, поступил в кооперативный техникум. Опять-таки из случайных сведений, знаю, что отец и в деревне был одним из первых грамотеев. Как отец жил в Вологде, как учился, что делал – неизвестно ничегошеньки. В «Учетной карточке члена КПСС» написано, что в 1932-1935 году Михаил Иванович Соловьев работал бухгалтером совхоза «Минкино» все в том же Грязовецком районе. Кстати, о родителях его в карточке написано так: «Родители умерли, отец – крестьянин, мать – колхозница».

            А дальше – вообще непонятно…  Каким-то вихрем отца унесло в Мурманскую область к Белому морю, где он служил бухгалтером в рыболовецкой артели и по неподтвержденным данным сидел в тюрьме. Как бы там ни было, в 1940 году его взяли в Красную армию и отправили на финскую войну. С тех пор Михаил Иванович служил почти до конца своих дней в армии. Службу он начал красноармейцем – так значится в послужном списке в Ленинградском военном округе, войну закончил под Кенигсбергом в звании старшего лейтенанта, командира батареи артиллерийского полка, а вообще дослужился до подполковника.

            Где он встретился с моей матерью, Тамарой Юрьевной Антюхиной, мне не рассказывали, знаю только, что мать вместе с моей бабкой Дарьей возвращались из эвакуации, и произошло это в дороге, в эшелоне. Была, наверное, свадьба, была какая-то жизнь,  мать отправилась вместе с отцом в Житомир на Украину, где и родился первый сын Евгений, мой старший брат, а бабка Дарья уехала к себе в большое южнорусское село Рамонь Воронежской области. Я хорошо помню это село-райцентр, каким оно было в 60-70 годы, так как каждый год все лето проводил там у бабки. Село знаменито огромным сахарным заводом, имением-дворцом князей Ольденбургских и воронежским лесным заповедником. Бабка Дарья ни разу в жизни нигде не работала, но трудилась постоянно. Жила она, кстати, как и северные ее новые родственники, тоже лесом. Собирала травы, грибы, ягоды. Сушила солила, мариновала, варила варенье, продавала на рынке, подрабатывала шитьем. Мы с ней ездили в городок Черные Грязи, где проходила громадная ярмарка, продавать то, что присылали из города мои родители. В основном это было военные обноски моего отца – кители, галифе, сапоги. Тогда все это пользовалось большим спросом. Картины этой ярмарки – цыгане с лошадьми на пыльном круге, слепые баянисты, глухонемые с черно-белыми порнографическими картинками, какие-то матросы в клешах… - стоят до сих пор у меня под глазами. Ездили мы туда с ночевкой у знакомой тетки, пускавшей торговцев на постой. На базар надо было вставать в четыре утра, а чтобы «отбить» проезд и ночлег играли в русское лото, где я почему-то неизменно выигрывал. Суммы были около тогдашнего рубля.

            Бабка Дарья была человеком необычным.  Из семьи в четырнадцать человек детей она была отправлена  учиться на белошвейку в Воронеж, активно участвовала в революционных митингах и всяких там демонстрациях. Во время разрухи вернулась в Рамонь. По дороге поезд, в котором она ехала, был остановлен бандой атамана Маруси, и бабка Дарья была уведена бандитами с собой. Около месяца она ездила  с бандой – в какой роли можно только догадываться. Однако это время она вспоминала с удовольствием.

            В 1924 году у нее родилась моя мать. Кто был отцом, моим, то есть, дедом – не знает теперь уже никто. Однако, я как то слышал, что родом он был поляк, а служил уездным комиссаром по продовольствию, что дает основательные поводы к разного рода домыслам. Исчез он еще до рождения моей матери. В общем, мать росла без отца.

В войну под Рамонью были сильные бои, хотя в само село немцы не вошли. В селе есть мост через реку Воронеж, и все пространство около моста было изрыто странными буграми и ямами. Я лишь через несколько лет догадался, что это воронки. Немцы сильно этот мост бомбили.

            Вот про войну бабка рассказывала много. Описывала окруженцев, отступающие войска, бомбежки. Рассказывала, как мать дежурила на постах ВНОС, сообщая о пролетающих немецких самолетах. Потом население было эвакуировано.

            В мое время в Рамони жило не менее десятка бабкиных братьев и сестер. Марфа, Иван, Егор, Степанида – это те, кого я помню. К бабке Дарье они относились по-разному, все-таки мать одиночка. Тогда это не очень приветствовалось. Бабка никогда нигде не работала и пенсии не получала никакой. Зарабатывала сама, в том числе и на маленький о двух комнатах кирпичный домик, в половину которого она пускала квартирантов. Замужество моей матери считалось в селе весьма удачным – выйти за военного было счастьем.

            Однако семья военного в те времена все время жила на колесах. Мой старший брат родился в Житомире, я – в Москве, где семья недолгое время жила в каком-то офицерском общежитии. Зато я попал на время смерти Сталина, и, наверное, самый молодой участник его похорон. Мать очень любила подобные зрелища, а оставить меня было не с кем. Брата оставили дома, меня завернули и с отцом отправились. Жили на Бауманской, сколько смогли – доехали, дальше пошли пешком. Мать все это мне рассказывала. Где-то в переулках их зажало в толпе. Слава Богу, у отца хватило ума пробиться к выходу. Иначе бы нас затоптали бы точно. Вылезти из шевелящейся массы казалось почти невозможным делом, а переулки были перегорожены грузовиками и солдатами. Отец был в форме, это и спасло. Солдаты оцепления вытащили мать, передали меня из рук в руки, а отец сам прополз под грузовиком.

            Потом семья переехала в военный городок под Сергиев Посад, тогда – Загорск, а потом в Болшево.

            Все остальное более-менее известно. 

           


Про город Белев
nikmihsol
В городе на главной улице на протяжении двухсот метров стоит ровно восемь каменных и бронзовых памятников разным людям. Такого нет ни в одном другом городке.

Кроме того, в краеведческом музее перед походом стоит камень красного цвета с непонятными "чертами и резами" на поверхности. Камень служит местом паломничества все мужиков в округе, так как минута сидения на этом камне повышает мужскую потенцию ровно в три раза (медицинский факт).

Кроме того в Белев, сделав огромный крюк, ровно на несколько минут заезжал А.С. Пушкин, так и не дав понятного ответа в своих дневниках , что он там делал.

Кроме того километрах в тридцати от города, в лесу, неподалеку от деревни Мощены, стоит совершенно никому неизвестный памятник мегалитической эпохи. Там, в определенном порядке, расставлены огромные валуны, многие их которых несут на своих покатых лбах непонятные значки.

В августе Белев живет исключительно грибами лисисчками, которые урождаются там в промышленных масштабах, собираются и сдается перекупщикам их Польши в невероятных размерах.

Кроме того, в Белеве я встретил уникальное обьъявление "Меняю яблоки на картошку одну к одной".

А еще недалеко от Белева есть городок Чекалин (бывший Лихвин), не менее (а то и более) интересный. Чем интересней - пока секрет.

А еще недалеко от Чекалина есть загадочное городище Дюна (древнерусский город Девясиль).

?

Log in